Тетради ветерана

1 августа 2018 года в 04:39:39

В ряду воспоминаний о Великой Отечественной войне это, возможно, не самое яркое, но живое и правдивое свидетельство человека, прожившего большую и трудную жизнь. Владимир Матвеевич ХАУСТОВ родился в 1923 году на Тамбовщине. В 1941-м был призван в армию. С 1942 по 1945 год находился в плену у немцев, а до 1947-го – на гос­проверке. Сейчас живет в Электростали. Я как-то пытался комментировать его рукопись, но потом понял, что слова ветерана говорят сами за себя. Только – самая бережная правка, немного справочного материала. Текст разбит на главки для лучшего восприятия… Читая рукопись – а это несколько ученических тетрадей, заполненных разнокалиберными записями, – проникаешься настроениями той эпохи, поражаешься, как война играла судьбами людей и как эти люди находили в себе силы противостоять ее ударам.

НАЧАЛО ВОЙНЫ

…В 1940 году, окончив семь классов, я уехал вместе со своим племянником Николаем и товарищем, с которым учился, Василием, по вербовке на Украину, в г. Горловку. По прибытии нас распределили в разные места. Я попал на строительство большого химического завода, учеником штукатура. Проработав год, мы собрались ехать домой, в отпуск. Но в день отъезда (а это было воскресенье, 22 июня) в 12 часов Молотов объявил о начале войны с Германией. В городе началась паника. Люди бежали в тыл так быстро, как могли, – немец стремительно занимал города Украины. У нас были оформлены отпуска, и мы решили всё-таки ехать домой. Сели на грузовой поезд, который шёл до Балашова. Когда приехали домой, увидели – вся молодёжь на рытье окопов. А 28 октября 1941 года меня в числе других забрали в армию. Наша команда новобранцев двинулась пешим порядком в сторону Саратовской области. Шли призванные и из других мест. Питались в основном тем, что взяли из дома и что давали жители деревень, которые мы проходили. …На распределительном пункте меня направили в инженерные войска, в сапёрный батальон. Под Воронежем, Харьковом делали минные заграждения, взрывали укреплённые точки при отступлении наших войск. Вооружения у нас было очень мало. На всю команду – один карабин. Вот с этим карабином меня и отправили охранять взрывчатку в ночь на 10 июля 1942 года. Взрывчатка находилась в бочках под навесом, а рядом была созревшая пшеница. Я лежал в пшенице и посматривал на навес, а больше смотрел в небо… Ночи в это время короткие, и очень быстро наступил рассвет… Смены долго не было, и я решил идти в свою часть. Но когда вышел из пшеницы, откуда ни возьмись появился немецкий истребитель и стал гоняться за мной. Рядом была речушка с обрывистым берегом. Внизу – бурьян и крапива. Я подбежал к обрыву и кубарем скатился вниз. Только тогда немец от меня отстал. В начале войны немцы чувствовали себя вольготно везде, нигде им не было противоборства. Поэтому война и казалась им забавой.

ОТСТУПЛЕНИЕ

В свою часть я успел вовремя – она уже начала отступать (поэтому, наверное, обо мне и забыли). От своего командира взвода я узнал, что мы попадаем в окружение. И мы не шли, а бежали. Отступление шло широким потоком по дорогам, захватывая обочины – леса и поля. Вперемешку – гражданские и военные: кони, техника (военной почти не было, в основном, сельскохозяйственная – трактора, комбайны). Над потоком отступающих появлялась «рама» – немецкий самолет-разведчик… Через некоторое время прилетали бомбардировщики, начиналась бомбёжка… …Но как ни торопились мы, делая в сутки по 40–50 км, враг всё-таки нас настиг. После одного из длительных переходов мы отдыхали в селе, в колхозном саду. Вдруг началась стрельба – что, откуда?! Мы выскочили из сада и увидели немецкие танки, бронетранспортеры, на которых сидели немцы с засученными рукавами и стреляли из пулеметов и автоматов. Потом стала известна тактика немецких войск: прорывая механизированными клиньями нашу оборону, они проникали далеко вглубь и смыкали «клещи», отрезая наши войска, гражданское население. …Мы с командиром забежали в хлев, который стоял на краю села, дальше – речушка. Мы побежали к ней. Я разулся, бросил ботинки (шинель и вещмешок я оставил) и поплыл по-бабьи, не размахивая руками. Так мы и спаслись. Солнце садилось. Мы зашли в село, перекусили и всю ночь шли без остановки. Утром снова влились в общий поток. На дневном переходе опять налетела армада самолетов и началась бомбежка. (У меня за спиной был красный вещмешок, поэтому я лежал на спине и видел черные кресты на крыльях…) Потом поползли танки. Появились автоматчики с засученными рукавами. Они шли, пили на ходу куриные яйца и стреляли. Всё поле было усеяно трупами… Живым они кричали: люсь! люсь! (т.е. русь). Вслед за пехотой сопровождения появились мотоциклисты. Они стали сгонять людей на большак. Вот так 12 июля 1942 года я попал в плен.

ПЛЕН

…Нас собрали на большаке и погнали. Была жара. Хотелось пить, но нас гнали и гнали. Кто не мог идти, того били прикладами. Раненых добивали. Я немного пришел в себя и только тогда заметил, что ноги у меня все изранены. После того, как оставил ботинки на берегу реки, я бежал по колкой стерне скошенной пшеницы и не чувствовал боли. Но теперь ноги стали болеть. Так как немцы волокли за собой и захваченную технику, я как-то ухитрился и пристроился на одном из прицепов. Так и доехал до первого лагеря… Потом был второй лагерь, третий… Трудно вспоминать. Помню такую сцену: столпо­творение, жара. Немцы выкатывают две бочки с водой, но это для забавы – кто подходит к воде, на того спускают собак. Немцы забавляются этим зрелищем… …Где я потерял командира, не помню, но вскоре встретил каптенармуса – снабженца из нашего батальона. Мы решили держаться друг друга… …В одном из пересыльных лагерей нас построили по пять человек и сказали: кто рабочий – выходи направо, кто колхозник – налево. Мы сразу решили идти в колхозники, там надеялись чем-то поживиться. И вот история, о которой я хочу рассказать особо. Было начало сентября. В сов­хозе, куда нас привезли, было не убрано просо. Нас, 30 человек, разместили в саманном строении (бывшем телятнике). Гоняли на работу. Охраняли нас три полицая (два украинца и один поляк-переводчик). Был еще с ними и санитар, из наших, военнопленных… Среди нас был танкист, Данилов, весь израненный, из него выходили осколки, никто его не лечил. Санитар, который должен был это делать, больше болтался с полицаями на селе: пили самогонку да разводили шуры-муры с доярками. Так вот, в один солнечный день приехал к нам на двуколке обер-лейтенант с проверкой. Офицер лет 30. Зашел. Я сидел на табуретке – у меня совсем разболелись ноги, и я не ходил на работу. А в углу на соломе под шинелью лежал танкист. Поляк, который нас охранял, доложил обстановку. Немец подошел ко мне, спросил: почему не на работе? Я ответил: «кранк» – т.е. больной (я уже тогда понимал по-немецки). Тогда офицер подошел к танкисту, стал расспрашивать: где воевал? в каком звании? И так далее. Сначала танкист отвечал, как положено, а потом говорит: «Я вас, гадов-фашистов, давил, как мух!..» – и дальше в таком же духе. Всё это перевел немцу поляк. Я думал: конец танкисту, сейчас застрелит. А немец наклонился над ним и говорит: «Хороший солдат. Любишь свою Родину». (Я это понял без перевода). Приказал найти санитара. А когда тот явился, выхватил пистолет и стал рукояткой бить его по голове: «Почему не лечишь своих, предатель?!» Приказал лечить танкиста, хорошо кормить… Никто не любит предателей. …К зиме я оказался в последнем лагере на нашей территории. К тому времени ноги у меня зажили, и обувкой я разжился, да ненадолго – когда спал, у меня ее украли. В декабре стали партиями отправлять куда-то людей. Говорили – в Германию. В лагере плохо кормили, и все мечтали хоть куда-нибудь вырваться, а по дороге надеялись сбежать. Как-то объявили и нам: у кого есть обувка и шинель, выходи строиться. А мне не хотелось отставать от своих – в лагере я встретил бойцов из своего батальона, и мы держались вместе. Думал – за ребятами проскочу босой мимо охраны. Немцы стояли в воротах по обе стороны прохода с резиновыми дубинками. Но они меня заметили, вытащили и стали избивать этими шлангами. Так я отстал от своих. Но горевал недолго. Вскоре и нас, разутых и раздетых, погрузили в грузовые вагоны и повезли, как я потом узнал, в Польшу. Так к плену прибавилась еще и чужбина.

НА ЧУЖБИНЕ

Не доезжая Варшавы, нас высадили из вагонов, пересчитали. Оказалось – несколько человек по дороге сбежали (пропилили пол). Нас выстроили в шеренгу, отсчитали каждого десятого, отвели в сторону и на наших глазах расстреляли из автоматов. И сказали, что так будут наказывать за побег… На складах (уже в Варшаве) с нас всё сняли. Выдали чистое белье, обувь, шинели и пилотки – советские, польские и других стран, т.е. трофейные. И опять посадили в вагоны и повезли в порт Штетель (Кенигсберг). Здесь перегрузили на большой пароход (с тремя трюмами и палубой) до Норвегии. На пароходе было порядка 1000 пленных. Путь был долгим. В январе 1943 года мы прибыли в Осло. Но расскажу, как мы плыли. Кормили плохо. Многие умирали. Их выбрасывали за борт. Однажды в нашу каюту зашел офицер. Мы только что попрощались со своим очередным умершим товарищем. Кто-то лежал на нарах, а мы, я и мой товарищ, стояли в дверях. Тогда офицер обратился к нам: «Ком, ком», т.е. пошли со мной. И сказал: возьмите «кох» (это котелок). Он вывел нас наверх, на палубу, и привел на кухню. Ну мы поняли, куда попали. Повар дал нам работу – чистить трубу. Потом разрешил помыться в душе и дал два котелка супа… Целый день мы работали. Поздно вечером повар сказал: «Ком морген фри», т.е. приходите завтра. Всем, что нам доставалось на кухне, мы делились со своими товарищами. И даже мусор, который выбрасывался за борт, мы тщательно перебирали: находили окурки, картофельные очистки – всё шло в дело. До конца плавания мы с товарищем были при кухне. Прибыв в Осло, простояли несколько дней в лагере для военнопленных. Потом нас опять погрузили на пароход и повезли на остров Енгилей. С вновь прибывшими на острове стало около 3 тыс. человек… Распорядок работы лагеря был таков: вставали в 5 часов, проверка, раздача баланды; в 8 часов отправлялись на работу. Работали на каменоломнях, строили дороги, работали в порту. Рабочий день длился 10–12 часов. Один раз в неделю, в воскресенье, немцы устраивали себе выходной. Значит – выходило послабление и нам. В этот день не работали (только если заберут двух-трёх человек для работы в порту): кто отсыпался в бараках, кто занимался починкой, кто толпился около кухни – немцы брезговали вчерашней едой и, бывало, раздавали ее пленным. Два раза в месяц была так называемая «баня». В здании прачечной военнопленные стирали белье для немцев. Потом бедолаг заставляли обливаться холодной водой, и полицаи охаживали их резиновыми шлангами. А в дополнение ко всему, для «просушки» гоняли голыми по плацу. Вот такая была «баня». Местное население сочувствовало пленным, как могло, помогало, подкармливало. Отдельно скажу о кормежке: утром давали буханку хлеба (скорее – эрзац) на 5 человек, по литру баланды из брюквы и неочищенной картошки; днем и вечером – только баланду. Но это не всё время. Под конец войны (1944–1945 гг.), когда и у самих немцев было туго с продовольствием, давали уже один хлеб и горелую пшеницу или кукурузу в супе… Я уже так ослаб, что от истощения стал слепнуть. Короче, к концу войны нас из трёх тысяч осталось 424 человека…

ПОБЕДА

День Победы пришел неожиданно. 7 мая всех построили на плацу. Комендант лагеря объявил: «Война кончилась, победа за вами, Германии нет… Выбирайте себе старшего. Вот вам ключи от всех складов…» Выбрали мы старшего – объявился майор со своим шофером. Первым делом пошли к продовольственным складам. Выдали всем по буханке хлеба и т.д. На работу уже не ходили. Составили списки: кто, откуда; фамилия, имя, отчество. До этого у нас были только нашейные алюминиевые жетоны с номерами… Хоть немцы и отстранились от управления и существовали отдельно, но дисциплина соблюдалась: выпускали нас в «город» – на поселение – по 5 человек, строго по графику. Норвежцы угощали нас едой, выпивкой; предлагали остаться; давали продукты с собой. Тогда же мы устроили и самосуд над некоторыми из своих. Среди нас были военнопленные, такие же, как и мы, бывшие советские солдаты, но в лагере ставшие полицаями-палачами. С одним расправились так: сунули головой в нужник и утопили; другого забили железными прутьями; еще одного, санитара-изувера, так же кончили. А один, как увидел такое дело, сиганул через проволоку и убежал на поселение. Эта вольница продолжалась где-то месяц. Потом (в начале июня) нас погрузили на корабль и повезли в Осло. Здесь перегрузили в полувагончики: половину вагона занимали мы, половину – коробки с продуктами (консервы, галеты и т.д.) – так нас провожали из плена. Наших представителей всё еще не было, были из Международного Красного Креста. Из вагонов, говорили, не выходить. Потом по ж/д нас доставили в Стокгольм. (Здесь мы уже находились под шведской охраной. Но охрана была формальной – несколько человек сбежали и, наверное, остались на жительство в Стокгольме). Появился наш представитель. Агитировал ехать на Родину. Помню даже плакат: старик смотрит из-под ладони, ждет своих из плена. Потом опять на корабле через Ботнический залив мы прибыли в Финляндию. Нам приказали: ни еды, ни питья от населения не брать – может быть отравлено. Финны очень плохо к нам относились. Далее уже своя сторона – Выборг. Здесь приказали сдать оружие (если имеется), иностранную литературу. Далее – Москва. Через всю страну мы ехали транзитом. Помню в Москве на вокзале женщина ходила вдоль вагонов, кричала: пишите письма домой! Я на клочке бумаги карандашом написал… Потом эти письма она опускала в ящик. В Йошкар-Оле, где мы должны были пройти госпроверку, нас разместили в лагере. Неделю нами занимался Особый отдел. Вызывали по одному, расспрашивали: что да как, не вредил ли своей Родине, не предавал ли? Потом два человека из твоей же команды подтверждали твои показания. После проверки нас отправили в Свердловск, практически на вольное поселение, разместили по домам. Кто работал на стройке, кто – на заводе. В 1946 году привезли в г. Ревду (Свердловская область) на кирпичный завод. Здесь выдали паспорта, трудовые книжки, военные билеты и определили наш статус: переданы в промышленность. Зимой 1946-го я приехал домой в отпуск. После отпуска меня вызвал к себе директор завода – ему надо было отштукатурить свой дом, а я до войны работал штукатуром. Я согласился, но с одним условием: после окончания работы он рассчитает меня подчистую. Так и получилось. В 1947 году (в мае) я был уволен по семейным обстоятельствам. Так окончился мой плен.

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

Есть у Владимира Матвеевича и награды, но все – послевоенные. Не успел боец отличиться – воевал всего 8 месяцев. Орден Отечественной войны – 1985 года (в честь 40-летия Победы); медаль Жукова (в память о 100-летнем юбилее маршала), ветеран особенно ей гордится; медаль с профилем Сталина – «За Победу над Германией!». Юбилейные медали – 20 лет Победы, 30 лет… последняя – 70 лет Победы, 2015 год. Но нет среди них, как мне кажется, главной награды, которой достоин каждый, кто прошел ад немецких концлагерей и выстоял, медали или даже ордена – «За личное мужество!». Когда ты среди своих, не так страшно, но когда ты среди врагов – здесь нужно огромное личное мужество. 26 июля у Владимира Матвеевича большой юбилей – ему исполняется 95 лет. Но летом случилась беда – совершенно неожиданно умер его старший сын и мой друг Валерий. Умер за своим любимым занятием – за работой на пленэре (он был художником). Еще одно горькое испытание выпало на долю ветерана, на долю отца. И что сказать в утешение родителю о моем товарище, дружба с которым длилась более 50-ти лет? Я не знаю. Но только мне кажется – это сама война докатилась до наших дней. Она не могла пройти бесследно для последующих поколений. И неожиданная смерть моего товарища – как ее черная метка.

СПРАВКА

После нашей первой победы под Москвой в декабре 1941-го – январе 1942 годов ставка приняла решение в весенне-летнюю кампанию начать наступление по всему фронту – от Балтийского до Черного морей. Но сил для этого оказалось недостаточно. Вскоре наступление захлебнулось, немцы перешли в контратаку. Прорвав нашу оборону, они одним клином пошли на Сталинград, а другим – на юг, на Кавказ. Под Харьковом образовался «котел», в который попали три армии. Невольным участником этих печальных событий и стал наш ветеран – рядовой саперного батальона 14-83 Владимир Матвеевич Хаустов.

СПРАВКА

Остров Енгилей – каменистый остров, один из многочисленных островов Норвегии. По периметру всего 30 км. Часть территории была занята концентрационным лагерем для советских военнопленных и огорожена колючей проволокой. Часть территории занимали местные жители, которые жили здесь издревле в своих деревянных постройках. Вели сельское хозяйство: разводили свиней, овец; на клочках земли возделывали картофель, выращивали овощи; занимались рыбным промыслом. Во время войны на острове была установлена огромная береговая пушка (один снаряд весил тонну), которая держала под прицелом выход из Балтийского моря. Вообще, весь скандинавский полуостров и острова имели для немцев огромное стратегическое значение.

Литературная обработка Бориса СМИРНОВА.

Электростальская афиша

Партнеры

Архив